![](./images/np_l.gif)
![](./images/np_r.gif)
– А ты не знала, – утвердительно сказала Монахова.
– Тогда – нет. Он молчал. После того, как нас обворовали, я убиралась в квартире и нашла рецепт.
– И тоже промолчала.
– Да.
– Это плохо. Это твоя вина. Значит, вы были... – подруга сузила глаза, – недостаточно... близкими друг другу людьми.
Мила ждала от Монаховой немного другого ответа и ощутила досаду, но тут же подумала, что дела обстояли именно так и никак иначе; вещи названы своими именами.
– Я чувствовала, что с ним что-то не то. Но чтоб дело дошло до психолога...
– А тут еще кража! – перебила Монахова. – Прикинь, как его колбасило?! А невеста собрала вещички и сбежала к родителям! И в итоге человека вообще расплющило. Вот так отношения и разваливаются.
– Ничего у нас не развалится, – твердо сказала Мила. – Всё в моих руках. Захочу – сегодня же съедемся.
– Ну и захоти.
– Рано, – сказала Мила. – Я еще не всё решила...
– Сомневаешься?
– О боже. Да. Сомневаюсь.
Монахова улыбнулась.
– Давай-ка мы тебе возьмем коньки, и прокатишься! Хоть десять минут. Развейся, мать. Каждый день работаешь, каждый день за рулем, тебе надо отдохнуть. Вернуть бодрость. Ты устала, видно же. И мужчина, между нами, тебе сейчас тоже не повредит, для пользы тела. Я бы на твоем месте Бориса вернула, совместную жизнь наладила, ну, чтобы всё, как раньше... И уже потом спокойненько сомневалась бы, сколько душе угодно.
– Я так не могу. Жить с ним и сомневаться в нем – это разве нормально?
– Очень нормально! – вскричала Маша. – Очень! Нормальнее некуда! Бодро и круто!
– Может, и бодро, – тихо сказала Мила. – Только нечестно.
– Эй, – сказала Монахова. – При чем тут честность, если у вас любовь? Честность от ума идет, а любовь – от сердца. Ты его любишь, он тебя тоже любит...
– Не умеет, – перебила Мила.
– Что?
– Любит, да. Но не умеет. Не хочу такой любви. Вяло всё, тускло. Не тот градус. Всё у него по порядку. Подарки, постель, ресторан, цветы... Живет, словно штангу ворочает. Сегодня бицепсы качаю, завтра – трицепсы, и ни в коем случае не наоборот. В первый год всё было бурно, ураган, тайфун, цунами, потом стали вместе жить, потом поняли, что живется хорошо, удобно, а дальше что? Сходим в ЗАГС, прокатимся на остров Пхукет – и опять то же самое? Не хочу.
Монахова допила свой четвертый коктейль, оглянулась на роллердром, где толпа двигалась по кругу, как стадо северных оленей, и сказала:
– Глупо рассуждаешь. Ты еще не сходила в ЗАГС и не прокатилась на остров Пхукет, а уже себя... ну, как это... моделируешь. То есть, программируешь. Откуда ты знаешь, что там дальше будет? И зачем вообще об этом думать? Живи сегодняшним днем, поняла? А то сама скоро пойдешь к психиатру.
– К психологу.
Подруга досадливо махнула рукой – какая, мол, разница, соскочила с лавки и резво прыгнула на площадку, раздвинула вереницу детей, неумех и прочих дилетантов и помчалась, выделывая пируэты, а потом даже спиной вперед, эстетично отставив круглую попку и сосредоточенно глядя через плечо, на самом же деле отмечая интерес окружающих мужчин своим периферийным зрением, которое у нее, как у всякой авантюристки, было развито в высшей степени.
Вернулся Дима, подозвал официанта, попросил быстро принести рюмку текилы, к щеке его прилип кусочек бумажного полотенца, Мила ничего не сказала – у него есть своя девушка, вернется – наведет порядок. Посмотрел на толпу, где кружилась и показывала себя возбужденная Монахова, перевел взгляд на Милу, подмигнул, вдруг посерьезнел, оперся локтями о стол.
– Хорошая у тебя подруга. Очень живая тетка. Она мне нравится.
– Ты ей тоже.
Дима скривился, махнул рукой: кому я могу нравиться, такой нелепый? Мила вежливо улыбнулась, хотя именно сейчас этот полный человек вдруг стал ей отвратителен; его голые лоснящиеся руки, и шея, и массивные вялые бедра, подсвеченные с потолка бледно-розовым, имели цвет сырой говядины, весь он походил на огромный, сальный, колышащийся кусок мяса, а вдобавок из коридора, ведущего в ресторан, тянуло жареным, как будто там, за стеной, именно таких вот умных Дим распластывали на антрекоты и скармливали посетителям; она вспомнила Кирилла и ощутила озноб.
– До Машки, – доверительно произнес Дима, – у меня была совсем другая. Высокодуховная. Два раза в месяц – в Большой театр. «Дети Розенталя» и прочая порнография духа. Два языка, МГИМО, папа из «Роснано», мама из мэрии Москвы... Или наоборот, забыл уже.... Уважала меня, ага. Умница, красавица, любимые слова – «культовый», «гармония» и «восхищаюсь». Ах, у нас с тобой абсолютная гармония! Ах, я тобой восхищаюсь! Ах, ах! И таким, знаешь, голосом, как будто я – Энди Уорхолл, а она – доярка. Хотя сама не доярка ни разу. Ах, ах... Однажды я нажрался, вот такой же текилы, только эта серебряная, а та была золотая, и говорю: послушай, любимая, хули ты мной восхищаешься? Что во мне такого восхитительного?
![](./images/np_l.gif)
![](./images/np_r.gif)